Гвоздило сошёл с астрального корабля, который привёз его в Изун, и первое, что он увидел, была не грязь, не нищета и не запустение, которых он ожидал, а странная, почти неприличная для военного времени роскошь. Она проглядывала сквозь облупившиеся фасады и зарешёченные окна, будто кто-то нарочно старался доказать, что здесь, в этом автономном поселении, формально не принадлежавшем Империи, но уже давно ощутившем на себе её длинные руки, жизнь может быть если не свободной, то хотя бы сносной. Гвоздило, за годы службы привыкший к тому, что свобода — это когда тебе разрешают не умереть сегодня, смотрел на эту роскошь с тем же недоверием, с каким смотрел бы на миражи в пустыне: миражи, как и свобода, исчезают именно в тот момент, когда ты протягиваешь к ним руку.

Он опасливо взглянул на милицейский пост, у которого скучали двое хадаганцев в форме. Те не обратили на него ни малейшего внимания, но он всё равно пошёл быстрее: милиция, как и армия, замечает тебя именно тогда, когда ты меньше всего этого хочешь. Он направился в центр города, где на холме, возвышавшемся над портом, стояло заведение с яркой вывеской. На ней было написано что-то про конфеты — то ли «Конфетки», то ли «Сладкая жизнь», то ли что-то ещё в этом роде. Гвоздило, никогда не бывавший в подобных местах — на заводе отдыхали иначе, — невольно замедлил шаг, разглядывая вывеску и пытаясь понять, что она обещает: отдых, развлечение или что-то третье, для чего у него не было ни слов, ни опыта.

Внутри было не так, как он ожидал. Он ожидал грязь, полумрак и липкие столы, как в портовых кабаках, но увидел просторный зал с мягким светом, бархатными диванами и сценой, на которой танцевали женщины. Хадаганки в ярких нарядах двигались чуть неуклюже, будто только учились этому ремеслу; эльфийки двигались с такой отточенной плавностью, что казались не живыми, а механическими, будто кто-то завёл их ключом перед выходом и забыл выключить. За столиками сидели гоблины в дорогих костюмах, орки с золотыми цепями на шеях и пара хадаганцев в штатском. Все они пили, смеялись и делали вид, что не замечают ничего вокруг. Гвоздило, который никогда не умел делать вид, почувствовал себя чужим среди этих людей, которые это умели.

Гвоздило никогда не считал себя везучим. Он просто был тем, кто не умирал, когда умирали другие. На заводе боеприпасов «Красный молот» взрывалось по два цеха в месяц, и Гвоздило всегда не оказывалось на месте — или же он в нужный момент выходил покурить. Начальство называло это «профессиональным чутьём», но Гвоздило знал: это просто привычка не стоять у конвейера с левой стороны, потому что там всегда протекала труба с астральным охладителем, и внимательно читать инструкции по безопасности, которые другие орки пускали на самокрутки.

Его бронь была оформлена как положено: три справки из поликлиники, подпись начальника цеха, печать профкома. Гвоздило носил её в кармане телогрейки, рядом с папиросами и зажигалкой. Он был уверен, что это его билет в гражданскую жизнь и что армия обойдёт его стороной, как обходила уже два года.

Но в то утро, когда повестка всё-таки пришла, он понял: бронь — это бумажка. А бумажки в Империи горят быстрее, чем термитный катализатор.

В военкомате было шумно и душно. Очередь двигалась быстро, потому что медкомиссия была сокращённой: «Зрение? — Нормально. — Слух? — Слышу. — Зубы? — Есть. — Годен». Врачи сидели за столами и ставили штампы, не глядя на призывников. Гвоздило прошёл за десять минут. Ему даже не дали раздеться.

— Годен к строевой, — сказал последний врач, худой человек с очками и запахом валерьянки. — Рядовой, Игшский военный округ. Следующий!

— А как же бронь? — спросил Гвоздило, доставая бумажку.

Врач взял справку, посмотрел на неё, потом на Гвоздило и вернул обратно.

— Бронь отменили. Лига наступает, нужны солдаты. Ты здоров, значит, идёшь. Вопросы?

— А если я не пойду?

— Тогда ты дезертир. А дезертиров мы отправляем в штрафные роты. Там ты будешь разминировать минные поля своим телом. Так что выбирай, рядовой.

Гвоздило убрал справку в карман и вышел в коридор, где уже строилась колонна призывников. Они были разными — орки, люди, пара гоблинов, один старый хадаганец с перевязанной рукой. Все смотрели в пол, и никто не разговаривал. Только кто-то в конце очереди спросил: «А где форма?» — и сержант-конвоир ответил: «На месте получишь. У нас в ИВО казённого добра на всех хватит».

Незебград оставался позади. Впереди был Игшский военный округ, полигоны, сержанты и, возможно, смерть. Но он не знал этого. Он знал только одно: он везучий. И надеялся, что везение не кончится там, где кончается бетонная дорога.

Он подошёл к бармену. Барменом оказался хадаганец в кожаных штанах, который с первого взгляда вызвал у Гвоздило странное недоверие. Гвоздило привык доверять предчувствиям — на войне они спасали его чаще, чем приказы, — но всё же пересилил себя и спросил, как найти Ирис. Бармен, не переставая протирать стаканы, молча кивнул в сторону лестницы, которая вела на второй этаж.

Гвоздило поднялся по лестнице и оказался в ещё одном зале, обставленном с той же роскошью, что и первый, но с одним отличием: здесь не было сцены, не было танцовщиц и не было посетителей. Были только диваны, мягкая мебель и прочие непонятные для простого солдата вещи. Гвоздило, который никогда не сидел на бархате — бархат не для тех, кто чистил сортиры, — с опаской сел на краешек дивана, рискуя утонуть в этой роскоши.

Вскоре появилась Ирис — эльфийка, о которой ходили легенды. Одни говорили, будто когда-то она сумела проникнуть в самый центр Незебграда и стояла за операцией, которая чуть не привела к взрыву ХАЭС. Другие утверждали, что она была любовницей какого-то высокопоставленного чиновника и лишь чудом избежала участи других эльфиек, вынужденных танцевать в клубе для услады хадаганских чиновников. Третьи — и их было большинство — просто пожимали плечами и говорили, что эльфы всегда плетут интриги и нет смысла разбираться какие, потому что всё равно ничего не поймёшь. Реальность, впрочем, была намного прозаичнее: Ирис, когда Гвоздило увидел её вблизи, оказалась просто женщиной, которая устала, но не показывала этого, и которая смотрела на него спокойно, без угрозы и без насмешки, будто знала, что он придёт, знала зачем и не собиралась притворяться, что это для неё неожиданность.

— Саманта, — сказал Гвоздило. — Да, ты знаешь её под именем Саманта. Кажется, она твоя кузина, наверное?

Ирис с некоторым изумлением посмотрела на него, но ничего не сказала. Гвоздило, который и сам не понимал, зачем начал с этого, продолжил, путаясь в словах: при виде такой изящной эльфийки он терялся, как терялся когда-то на заводе, когда к нему обращалась начальница цеха, и слова шли не в том порядке, в каком он хотел бы их произнести.

— В общем, она просила, то есть, она хотела, чтобы я обратился к тебе, потому что мне нужна работа, и с этим сейчас тяжеловато, сама понимаешь, после того, как всё завертелось, ну, ты знаешь, штурм, мятеж, всех орков списали, и теперь я здесь, и мне бы хлеба кусок, то есть работу.

Ирис через некоторое время сказала:

— Может быть, ты расскажешь всё-таки, как всё началось? Тогда?

Гвоздило задумался, потом отхлебнул вина, которое она ему налила. Вино показалось ему кислым, но он всё равно выпил, потому что не хотел обижать хозяйку, и начал рассказывать.

На плацу было холодно и ветрено. Справа стояли бетонные казармы с облупившейся краской, слева — флагштоки с выцветшими стягами. Гвоздило встал в строй, чувствуя, как сапоги жмут, а гимнастёрка висит мешком. Орк обходил строй, вглядываясь в лица.

— Я — старшина Кошмар Кровавых, — представился он. — Я здесь затем, чтобы сделать из вас пушечное мясо. Без обид — это не я придумал, таков устав. Вы будете бегать, стрелять, ползать и драться. Вы будете ненавидеть Лигу, потому что если не будете, то умрёте. Я вас не люблю, вы мне не нужны, но мне приказали сделать из вас солдат, и я приказ выполню.

Он остановился перед Гвоздило, наклонился и заглянул ему в глаза.

— Ты, кажется, тот самый везунчик? Гвоздило?

— Так точно, товарищ старшина.

— Запомни, Гвоздило: устав — это твоя мать, твой отец и твоя смерть, если ты его нарушишь.

Кошмар отошёл и дал команду заходить в казарму. Гвоздило вошёл в помещение, где пахло хлоркой и казённым мылом. Двухъярусные койки стояли ровными рядами, на каждой — тощий матрас и одеяло с дырами. Он выбрал нижнюю койку у окна и начал раскладывать вещи.

— Слышь, новенький, — раздалось с верхней койки.

Гвоздило поднял голову и увидел парня с рыжей шевелюрой и улыбкой, которая не вязалась с обстановкой.

— Я — Рыжий. Буду стрелком, если не сдохну. А ты?

— Гвоздило.

— Смешное имя. Ты чего, с завода? Я сам с верфи, делали детали для астральных двигателей. Думал, бронь будет, ага. А теперь мы здесь.

— Я тоже с завода. Взрыв пережил.

— О, везучий! — Рыжий спрыгнул вниз и протянул руку. — Тогда мы с тобой заодно. Тут все говорят, что везучие живут дольше. Надеюсь, это правда.

Рядом с койкой Гвоздило появился ещё один сосед — низкорослый, плотный орк с татуировкой в виде волка на плече. Он молча положил вещмешок, сел на койку и уставился в стену.

— Это Молчун, — сказал Рыжий. — Он только после третьего месяца начинает говорить. До этого — как рыба. Но он хороший боец, говорят.

— А кто ещё в нашем отделении?

— Двое гоблинов, братья-близнецы. Они в столовой работают, но в строю тоже бывают. Один — Вонючка, другой — Грязнуля.

Гвоздило кивнул и стал застилать койку. Мысли крутились вокруг нового мира, в который он попал. Здесь был только устав. И он понял, что его везение — единственное, что может помочь ему здесь продержаться.

Первое утроначалось со звука сирены, который заставил зубы лязгать. Гвоздило вскочил, натянул сапоги и побежал на построение. Кошмар стоял с хронометром и кричал:

— Опоздал на три секунды! Неделя наряда! Вон там, — он показал на туалеты, — будешь чистить сортиры до следующего воскресенья!

Гвоздило не спорил. Он взял швабру и пошёл чистить, понимая, что в армии лучше промолчать, чем оправдываться.

В туалете было темно и сыро. Гвоздило мыл полы и думал о том, что его жизнь превратилась в бесконечную череду приказов, нарядов и построений. Внезапно дверь открылась, и вошла девушка — хадаганка, с короткой стрижкой, в форме, но без погон. Она посмотрела на Гвоздило, усмехнулась и сказала:

— Ты, видимо, новенький. Меня зовут Зина. Я тоже на наряде, только на кухне. Здесь, в ИВО, всех гоняют одинаково.

— Спасибо, — сказал он. — Я Гвоздило.

— Я знаю. Везунчик из Незебграда. Слышала уже, как тебя Кошмар назвал.

После того как Ирис выслушала его историю, она откинулась в кресле и посмотрела на него долгим взглядом. В этом взгляде было что-то похожее на усталое признание того, что мир устроен абсурдно и что все герои — это просто люди, которые оказались в нужном месте в нужное время.

— Ты странный орк, Гвоздило, — сказала она. — Ты не похож на тех, кто приходит в этот город. 

Гвоздило не ответил, потому что не знал, что сказать.

— Я не могу тебе помочь, — сказала Ирис. — У меня нет работы в этом клубе. Место охраны уже занято.

Она показала на двух орков в костюмах и солнечных защитных очках, которые, словно две статуи, стояли у дверей и не произносили ни слова. Гвоздило, привыкший к тому, что охранники — это люди, которые хотя бы иногда двигаются, посмотрел на них с недоверием, но ничего не сказал.

— Но я знаю, кто может, — продолжала Ирис. — Тебе нужен Козырь. Это гоблин, бывший главарь оружейной мафии. Держит весь город. Контрабанда там, работорговля, оружие — всё через него. Говорят, он чуть не провернул аферу на Святой Земле с продажей оружия Лиги и Империи, и лишь чудом эта афера не дошла до конца. Говорят также, что он толкнул артефакты Тьмы с Плата Коба историкам, что чуть не привело к концу света. Ещё говорят, что он отсидел в Новореченском каземате, но освободился и покончил с криминалом, и теперь занимается некими делами в Гоблинграде. Но я тебе этого не говорила.

Она написала адрес на клочке бумаги и протянула ему. Когда Гвоздило взял бумажку, их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Гвоздило почувствовал, теплоту её кожи.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодари, — ответила Ирис. — Я делаю это не из доброты. Мне это тоже выгодно.

Гвоздило кивнул и вышел. Когда он спускался по лестнице, то услышал, как за спиной эльфийка сказала бармену: «Проследи, чтобы он не заблудился». Он не понял, было ли это заботой или предостережением.

На вторую неделю службы Гвоздило уже привык к тому, что жизнь делится на две части: служба и сон. Третьей не было. Даже еда была просто перерывом между нарядами. Но самым тяжёлым испытанием оказались не физические нагрузки, а лекции, которые проводил лейтенант Борис Твёрдин — хадаганец из Комитета Незеба.

Борис был человеком лет сорока, с короткой стрижкой и глазами, которые смотрели сквозь тебя. Он носил чёрную форму без знаков различия, только на воротнике — эмблема Комитета. Солдаты боялись его больше, чем Кошмара, потому что Кошмар хотя бы был предсказуем — он орал и наказывал. Борис же только улыбался. Улыбка у него была такая, будто он знал то, чего не знали другие.

Лекции проходили в клубе — помещении с портретами Незеба, красными знамёнами и стендом «Они сражались за Родину». На стенах висели плакаты: «Лига — враг!», «Слава Империи!» и «Шпион, не пройдёшь!» с изображением уродливого гоблина. Гвоздило сидел на заднем ряду, стараясь не привлекать внимания, но Борис почему-то всегда находил его взглядом.

— Итак, сегодня мы поговорим о том, кто такие враги Империи, — начал Твёрдин, подходя к карте. — Каниец — это животное, которое умеет пахать и убивать. Он не умеет читать, не умеет считать дальше десяти и не умеет думать. Он верит в приметы и в то, что духи ему помогут. Но духи не помогают, когда мы стреляем из астральных винтовок.

Он нажал кнопку, и на экране манавизора появилось изображение канийца в домотканой рубахе, с топором в руках и тупым выражением лица. Внизу была подпись: «Мечтает о хлебе».

— Эльфы, — продолжил Борис, и изображение сменилось на высокого светловолосого мужчину в пышных одеждах, сидящего в кресле с бокалом в руке. — Эльфы — это рабы удовольствий. Они живут сотни лет, но за это время не создали ничего, кроме красивых стихов и разлагающей философии. Они считают себя умнее нас, но их ум — это только умение манипулировать. Они используют канийцев как пушечное мясо, а гибберлингов как диких зверей. Сами они не воюют, потому что боятся смерти. Они трусы.

В зале кто-то тихо хмыкнул, но Твёрдин не услышал — или сделал вид.

— Гибберлинги, — и на экране появился коренастый, покрытый шерстью монстр с оскалом и ножом в руке. — Это звери. Они потеряли свою родину и теперь скитаются по астралу, убивая всё, что движется. У них нет культуры, нет морали, нет будущего. Они живут одним днём и умирают так же. Мы не можем договориться с гибберлингом, потому что он не понимает языка. Мы можем только уничтожить его.

Он обвёл взглядом зал и остановился на Гвоздило.

— Рядовой Гвоздило, вы слушаете?

— Так точно, товарищ лейтенант.

— Тогда скажите мне: зачем мы воюем?

Гвоздило задумался. Он хотел сказать: «Потому что нас призвали», но понял, что это неправильный ответ. Он хотел сказать: «Потому что так надо», но это было слишком просто. Он сказал то, что пришло в голову:

— Чтобы защитить Империю, товарищ лейтенант.

— А что такое Империя? — Борис приблизился. — Это территория? Это люди? Это ресурсы?

— Это… — Гвоздило запнулся. — Это всё вместе.

— Неправильно. Империя — это идея. Идея порядка, дисциплины и победы. Лига — это хаос. Они хотят разрушить наш порядок, потому что у них его нет. Канийцы не могут построить своё государство, эльфы не хотят, гибберлинги не умеют. Империя — единственное, что удерживает этот мир от распада. А те, кто сомневается в этом, — предатели.

Гвоздило не знал, что сказать. Он просто сидел и смотрел на карту Лиги, на которой красными кружками были отмечены места потенциальных ударов. Борис улыбнулся и сказал:

— Завтра вы напишете сочинение на тему «Почему я ненавижу Лигу». Три страницы уставным почерком. Не сдадите — будете чистить сортиры до конца месяца. А теперь — свободны.

Вечером в казарме Рыжий и Молчун сидели на койках и молчали. Гвоздило подошёл к ним и спросил:

— Вы тоже будете писать это сочинение?

— А что делать? — ответил Рыжий. — Если не написать — наказание. А если написать по-честному, то тоже наказание. Так что я буду писать так, как он хочет. «Я ненавижу Лигу, потому что она хочет разрушить нашу Родину, я готов умереть за Империю, смерть врагам». И всё.

— А ты? — спросил Гвоздило у Молчуна.

Молчун ничего не ответил, но медленно кивнул, глядя в сторону комнаты политруков. Гвоздило сел за стол, взял лист бумаги и начал писать: «Я ненавижу Лигу, потому что…» — но дальше слова не шли. Он не знал, ненавидит ли он Лигу. Он никогда не видел канийцев в бою, никогда не говорил с эльфами, никогда не сталкивался с гибберлингами. Он просто был солдатом, который выполнял приказы.

Особняк Козыря Богатея стоял на окраине Гоблинграда, за высоким забором с колючей проволокой и охраной из двух десятков гоблинов с автоматами. Когда Гвоздило назвал себя, его впустили без лишних вопросов, потому что в этом городе имя «Последний выживший» работало лучше любого пропуска. Сам Гвоздило не считал себя ни героем, ни легендой, но уже начал понимать, что в этом мире репутация значит больше, чем правда, и что если люди верят в то, что ты герой, то ты и есть герой, независимо от того, что ты сам о себе думаешь.

Внутри особняк был обставлен с той же тщательностью, что и клуб Ирис, но с одним отличием: здесь всё было золотым. В этом золотом свете Козырь, сидевший в кресле с высокой спинкой, казался не живым существом, а статуей, аллегорией жадности. Когда он поднял глаза на вошедшего, Гвоздило почувствовал, что смотрит не на гоблина, а на воплощение системы, которая только притворяется жалким гоблином, чтобы её недооценивали.

— Гвоздило, — сказал Козырь, и голос у него был скрипучий, как не смазанная дверь. — Ирис сказала, что ты ищешь работу.

— Ищу, — ответил Гвоздило.

— И что ты умеешь?

— Я работал на заводе. Потом воевал. Стреляю. Не боюсь. Делаю, что говорят.

Козырь усмехнулся и откинулся в кресле.

— Это хорошо, что ты делаешь, что говорят. Мне нужны такие люди. У меня есть работа — будешь ходить по точкам, разговаривать с людьми, объяснять им, что лучше платить, чем не платить. Сможешь?

Гвоздило задумался. Он вспомнил канийца на Дозорном острове, который тоже, наверное, просто хотел есть, но он в него выстрелил, потому что был приказ. И он вспомнил, как в учебке говорили, что с врагом не разговаривают, а стреляют. Он в принципе, понимал, что ждёт от него Козырь, но особых вариантов у него не было.

— Смогу, — сказал он.

Козырь усмехнулся и покачал головой.

— Ты либо очень хитрый, либо очень глупый, — сказал он. — В моём деле и то и другое — проблема. Но у меня есть работа, которая как раз для тебя. Есть один мелкий мошенник, один несносный мальчишка, который мастерски обыгрывает всех в карты. Он уже какое-то время зависает в ОркЛаге — это отдельное поселение, где установлен прямой контроль Империи, там у них есть и армия и милиция, все под колпаком. У меня нет особых возможностей добраться до этого наглеца, но такой орк, как ты, бывший солдат, теоретически мог бы прикинуться шлангом и найти способ пробраться в это поселение. Пойдёшь с Пенни. Она всё объяснит.

Он хлопнул в ладоши, и из-за двери вышла гоблинша в деловом костюме и папкой с бумагами в руках. Глаза у неё были большие и внимательные, и смотрела она так, будто уже знала о Гвоздило всё, что нужно, и ещё немного сверху.

— Пенни, — сказал Козырь. — Это Гвоздило. Покажи ему город. И расскажи, что к чему.

На следующее утро Гвоздило проснулся не от свистка, а от того, что кто-то тряс его за плечо. Это был Рыжий.

— Гвоздило, подъём! Ты снова в наряде. Кошмар сказал, что ты недостаточно быстро написал сочинение, и теперь будешь чистить кухню до вечера.

Гвоздило встал, натянул сапоги и пошёл на кухню — огромное помещение с котлами, плитами и запахом кислой капусты. Там уже работал кто-то — девушка в белом фартуке, с короткой стрижкой, которую он видел раньше в туалете. Зина.

— О, везунчик, — сказала она, не оборачиваясь. — Опять ты. Меня тоже отправили сюда, потому что я «недостаточно патриотична».

— Я просто написал сочинение не так, как хотели Кошмар и Твёрдин.

— У всех так, — она повернулась и улыбнулась. — Они с ума сходят от того, что кто-то может сомневаться. А ведь сомневаться — это нормально. Как ты думаешь, почему здесь все такие злые? Потому что боятся задавать вопросы.

Гвоздило взял швабру и начал мыть пол. Зина стояла рядом, чистила картошку, и они работали молча. Но через час, когда никого не было рядом, она подошла ближе и сказала:

— Ты не такой, как остальные. Ты думаешь. Это и хорошо, и плохо. Хорошо — потому что ты не тупой. Плохо — потому что ты можешь задать лишний вопрос и попасть под трибунал. Я бы на твоём месте поменьше думала и побольше молчала.

— А ты?

— Я уже научилась молчать. — Она усмехнулась, но в этой усмешке была горечь. — В армии все учатся молчать. Или умирают.

Гвоздило посмотрел на неё. Она была похожа на всех хадаганок — русые волосы, серые глаза, тонкая, но сильная фигура. Но в её взгляде было что-то, что он не мог понять. Какая-то затаённая ирония, словно она знала больше, чем говорила.

Вечером, когда наряд закончился, они вышли на улицу. Было темно, но в небе горели астральные вспышки — патрульные корабли Империи несли дозор над округом.

— Хочешь прогуляться? — спросила Зина. — Здесь есть одно место, где нас не увидят. Старый склад с восточной стороны. Там тихо.

Гвоздило согласился. Он не знал, что ищет — дружбу, утешение или просто возможность побыть не солдатом, а человеком. Склад был тёмным, пустым, пахло деревом и пылью. Они сидели на ящиках, и Зина рассказывала о своей жизни — о том, как её отец служил в армии и погиб на Святой Земле, о том, как она попала в ИВО, о том, как она ненавидит войну.

— Но ты же хадаганка, — сказал Гвоздило. — У вас все служат. Это традиция.

— Традиция — это когда тебя заставляют, а ты улыбаешься. — Она посмотрела на него в упор. — Ты когда-нибудь любил, Гвоздило?

— Нет. Не было времени.

— И сейчас нет времени. — Она приблизилась, и Гвоздило почувствовал запах её волос — не казённого мыла, а чего-то другого, странного и навязчивого. — Но если есть возможность — почему бы не взять её?

Они не говорили больше. Всё произошло быстро, без обещаний и без чувств. Просто два человека, которые хотели забыть, что они солдаты. А потом они сидели на ящиках, курили папиросы и молчали.

— Ты даже не спросишь, кто я на самом деле? — сказала Зина, глядя в потолок.

— А кто ты?

— Такая же, как ты. Солдат, который хочет выжить.

Пенни вывела его через заднюю дверь, и они пошли по улицам Гоблинграда, где на каждом углу стояли гоблины с лотками и продавали всё, от палёного самогона до армейских сапог. Мимо проехала телега, на которой сидели орки с автоматами, и никто не обращал на них внимания. В переулке двое гоблинов дрались ножами, и никто не вмешивался. Гвоздило спросил, нормально ли это, и Пенни ответила, что это Изун, где всё продаётся — оружие, люди, совесть, — всё, кроме правды, потому что правду тут не покупают, так как её нет.

— Ты работаешь на Козыря? — спросил Гвоздило.

— Работаю, — ответила Пенни. — Секретарём. Знаю все его дела. Все. Абсолютно. И я устала.

— Почему?

— Потому что он мне мало платит. А с Козырем я так и останусь секретаршей. Расскажи мне ещё что-нибудь, — сказала Пенни. — О себе. О войне. О том, как ты получил медаль.

И Гвоздило, который никогда не умел отказывать, начал рассказывать.

— Флот Лиги атаковал нас ночью, — сказал он. — Я стоял у орудия…

Пенни слушала, не перебивая. В её глазах было что-то похожее на уважение, но это было не то уважение, которое испытывают к героям, а то, которое испытывают к людям, которые выжили там, где должны были умереть. Гвоздило, который никогда не умел различать оттенки чужих взглядов, всё равно почувствовал, что его оценивают.

— А потом? — спросила она.

— А потом всех орков списали из армии, — сказал Гвоздило. — Началось восстание. Орки стали ненадёжными. Яскер больше не мог на нас рассчитывать. Нас отправили домой. Я вернулся в Незебград, но завода больше не было. Я искал работу. Никто не хотел брать орка-ветерана. Я пошёл в порт.

Через месяц всё изменилось. «Красных» перевели на астральный флот — огромный корабль, который стоял около ИВО. Гвоздило и его сослуживцы поднялись на борт, и здесь всё было другим — металлические переборки, запах озона, постоянный гул двигателей.

Кошмар остался на земле. Новым старшиной стал Сарбаз Олеодан — Восставший Зэм со скрипящими ржавыми протезами и таким количеством нашивок, что форма не выдерживала их тяжести.

— Здесь вы — заряжающие, — сказал он, строя роту. — Ваша задача — заряжать орудия и не умирать. Если орудие сломается — вы почините. Если погибнет товарищ — вы замените его. Здесь нет «Красных» и «Синих». Есть только один враг — Лига. И вы должны стрелять в неё до последнего патрона.

Гвоздило занял место у орудия — массивной трубы, которая уходила в переборку. Он стоял и ждал сигнала. Вместе с ним были Рыжий, Молчун и ещё несколько солдат.

— Слушай, — сказал Рыжий, придвигаясь ближе. — Ты заметил, что Зина тоже здесь? Она тоже на нашем корабле, в соседнем отсеке.

— Да. Я знаю.

— Ты не думаешь, что это странно? Она же была в ИВО, а теперь — на корабле. Как будто её специально перевели.

— Может, случайность.

— В армии нет случайностей, — сказал Рыжий и замолчал.

Через неделю после перевода на флот Гвоздило заметил, что Зина стала пропадать на несколько часов. Она говорила, что идёт в кают-компанию или в библиотеку, но на самом деле её никто не видел. Гвоздило начал подозревать, но не знал, что делать. Как спросить у человека, которому доверял, правду?

Всё раскрылось случайно. Ночью, когда Гвоздило стоял на дежурстве у орудийной палубы, он услышал разговор из вентиляционной шахты. Голос Зины — но другой, не такой, как обычно, с металлическими нотками:

— Передайте адмиралу Галсову: грузовики с астральными кристаллами будут на восьмой день. Уничтожьте их, и флот Империи потеряет половину мощности…

Гвоздило замер. Он не хотел верить. Он заглянул в шахту и увидел Зину, стоящую с передатчиком. Она была не одна — рядом с ней стоял маленький проектор, который показывал карту звездолёта. На её руке был браслет с зеленоватым свечением — эльфийское устройство маскировки.

— Зина… — выдавил Гвоздило.

Она обернулась. В её глазах не было удивления, только холодный, расчётливый взгляд.

— Ты всё слышал?

— Да. Ты… шпионка?

— Я — агент Лиги. Мой настоящий народ — эльфы, а моё настоящее имя — Саманта. Я была в маскировке всё это время, чтобы получить доступ к флоту. 

Она шагнула вперёд, и Гвоздило увидел, как её облик начинает меняться — глаза становятся золотистыми, уши заостряются, черты лица вытягиваются. Он попятился, но она не нападала — просто смотрела на него с любопытством.

— Можешь сдать меня, — сказала она. — Но тогда тебя тоже обвинят в сотрудничестве с врагом. Я использовала тебя, и у меня есть доказательства. Так что ты идёшь со мной или даёшь мне уйти?

Гвоздило не знал, что ответить. Он смотрел на неё и думал о ночах в пустом складе, о её словах, о том, что он поверил ей.

— Уходи, — сказал он. — Просто уходи.

Макса они нашли на одной из площадей, где этот мелкий фокусник показывал свои очередные фокусы, а возможно, и обдуривал кого-то из зевак, прохожих, простых гражданских болванов, которых много в таких городах. Площадь была шумная, пыльная, заставленная лотками с дешёвым товаром и окружённая домами с облупившейся краской. В центре её, на ящике из-под мыла, стоял маленький человек в жилете, который с такой скоростью тасовал карты, что они казались не картами, а разноцветным вихрем. Вокруг него уже собралась небольшая толпа, которая смотрела на эти карты, как смотрят на чудо. Гвоздило, который никогда не верил в чудеса, потому что на войне чудес не бывает, а бывают только случайности, сразу понял, что этот человек не фокусник, а шулер, и что все эти зеваки, которые хлопают и удивляются, уже проиграли ему столько, сколько сами не зарабатывают за месяц.

Он не стал раздумывать, потому что раздумывать в таких делах означало дать шулеру время сбежать. Он просто подошёл к мелкому пацану, схватил его за грудки, приподнял над ящиком, так что ноги Макса повисли в воздухе и стали болтаться, как болтаются ноги у куклы, которую держат за верёвочку. Вся толпа ахнула, потому что никто не ожидал, что в этом городе, где все привыкли к обману, найдётся кто-то, кто просто возьмёт и схватит шулера за грудки. Макс, который сначала попытался улыбнуться и сказать что-то вроде «эй, полегче, приятель», быстро понял, что с этим приятелем шутки плохи, потому что Гвоздило держал его так, будто держал ящик с боеприпасами, и не собирался отпускать.

В конце концов Макс сдался, и теперь ему ничего не оставалось сделать, как расплатиться со своими долгами. Гвоздило, конечно, не очень понимал, как такой мелкий, наглый пацан мог стать таким опасным карточным шулером, но всё равно, всё, о чём он узнал, это то, что Макс действительно хорошо играл в карты, потому что он мог обыгрывать любого, потому что ему всегда приходили нужные карты. 

Кости, которые он кидал, всегда выпадали шестёрками, если он, конечно, этого хотел, и, в общем, ему несказанно везло, никому больше из знакомых Гвоздило так не везло, и в чём была причина, Гвоздило так и не понял. Но через несколько дней они с Максом были уже лучшими друзьями, потому что в этом мире, где всё продаётся, дружба — это единственное, что не имеет цены, и потому что Гвоздило, который никогда не умел отказывать, не отказал и на этот раз.

Тревога застала их ночью. Гвоздило подскочил, ещё не понимая, что происходит, но в коридорах уже орали сирены, и динамики над головой вещали: «Внимание! Внимание! Вражеский флот в зоне поражения! Всем на боевые посты!»

Гвоздило натянул форму и побежал к своему месту — артиллерийскому расчёту на корме. Рыжий и Молчун уже были там, и лица их были бледными.

— Начинается, — сказал Рыжий, сжимая рукоять пулемёта. — Лига пришла.

Корабль содрогнулся от первого попадания. Гвоздило упал на колено, схватившись за перила. В иллюминатор было видно, как из астрала выходят вражеские корабли — деревянные, ощетинившиеся пушками, похожие на хищных рыб.

— Огонь! — скомандовал офицер, и все орудия ударили залпом.

Гвоздило застыл, глядя на экран, где мелькали точки вражеских кораблей. Он не стрелял, не двигался — просто смотрел, как гибнут люди, эльфы и гибберлинги, сцепившись в астральном пространстве.

Рядом с ним рухнул Рыжий. Гвоздило повернулся и увидел, как тот лежит на спине, глядя в потолок.

— Рыжий! — закричал он, падая рядом.

— Не шуми, — прошептал Рыжий. — Я слышу тебя. Мне просто нужно отдохнуть.

— Мы вытащим тебя! — заорал Гвоздило.

— Не надо, — ответил Рыжий. — Ты должен уйти. Ты везунчик, помнишь? Ты должен выжить.

Он закрыл глаза и затих. Гвоздило встал, сжав зубы, и схватился за лучемёт. Враг приближался. Гвоздило нажал на спуск — просто так, не глядя, не целясь. Луч вырвался из оружия и пробил обшивку флагмана. Корабль Лиги взорвался.

В отсеке воцарилась тишина. Все смотрели на Гвоздило.

— Ты спас нас, — сказал Молчун что-то впервые за долгие месяцы. — Ты — герой.

Гвоздило опустил лучемёт и сел на пол, чувствуя, как руки дрожат. Он думал о Рыжем, о Зине, о Кошмаре. И он понял, что в этой войне не было героев. Были только выжившие. И он был одним из них.

На следующее утро Гвоздило стоял в штабе, окружённый офицерами. Они поздравляли его, жали руку, говорили о награде и повышении.

— Вы — герой, Гвоздило, — сказал полковник. — Мы пишем рапорт, вас представят к медали и званию сержанта.

— Я ничего не сделал, — сказал Гвоздило, глядя в пустоту. — Я просто нажал на спуск.

— Это и есть героизм, — ответил полковник. — Умение сделать то, что нужно, когда нужно. Ваш призыв продлевается на пять лет. Война с Лигой не заканчивается, и вы нам нужны.

«Я не герой. Я просто везучий», — подумал Гвоздило, выходя в дверь.

Поручение Козыря Гвоздило так и не выполнил. Он добрался до ОркЛага, осмотрелся, нашёл Макса — и не сдал его. Может, потому что мальчишка напомнил ему Рыжего: такой же наглый, быстрый на язык и слишком живой для этого мира. А может, потому что впервые за долгое время ему не хотелось делать то, что говорят. Пенни он потом сказал, что след потерян, что мальчишка исчез из города, и на этом разговор закончился. Возвращаться к Козырю с пустыми руками было опасно, и Гвоздило просто остался в ОркЛаге.

Он снял угол в старом доходном доме и стал перебиваться мелкими заработками: разгружал ящики на складах, чинил замки, иногда стоял на дверях в дешёвых лавках. Платили мало, но на хлеб и папиросы хватало. Обстановка в ОркЛаге портилась с каждым днём. Сначала подняли цены на воду, потом ввели комендантский час, потом начались облавы. На рынках дрались за место, в переулках по ночам стреляли, а по утрам находили тела — чаще всего гоблинов, орков и тех, кому просто не повезло оказаться не в том квартале. Говорили, что скоро всё рухнет. Говорили и о том, что Козырь ищет своих должников и что имена тех, кто его подвёл, зачитывают вслух перед тем, как отправить в расход.

Максу в такой обстановке становилось всё опаснее. Он продолжал играть в карты, потому что не умел иначе, но теперь его выигрыши вызывали не смех, а злобу. Его пытались обмануть, зажать, избить. Однажды двое гоблинов с ножами загнали его в тупик и потребовали отдать всё, что есть. Гвоздило оказался рядом — он почти всегда оказывался рядом, когда Максу грозила беда, — и в тот вечер вернулся домой с разбитой губой, но с целым Максом. После этого они перестали считать, кто кому сколько должен. Гвоздило прикрывал его: ходил с ним на площадь, стоял в толпе, провожал до дома, иногда просто садился рядом на ящик и смотрел так, что желающих подойти становилось меньше. Макс делился с ним доходами — частью от игры, частью от мелких дел, частью просто так, потому что понимал: без Гвоздило его давно бы уже не было.

Они не говорили об этом вслух. В ОркЛаге вообще мало говорили о важном. Но по вечерам, когда они сидели в комнате с забитым окном и жестяной печкой, Макс тасовал колоду, а Гвоздило чинил свою астральную пушку, и в этом молчании было что-то похожее на мир.