Свадебный пир закончился пять часов назад, но в зале всё ещё стояли резкие запахи пота, пролитого вина и страха. На столах, среди недоеденных караваев и опрокинутых кубков, догорали свечи — их оплывший воск застывал причудливыми сталактитами, свисая с краёв серебряных подсвечников. Тяжёлые бархатные шторы, когда-то малиновые, теперь казались бурыми от копоти и грязи. В углах, где тени сгущались в непроглядную черноту, возились слуги: они стаскивали тела — тех, кто не успел убежать, когда началась резня. Трупы укладывали рядами прямо на каменный пол, прикрывая рогожами. Никто не молился над ними.

Тырль сидел за отдельным столом, в нише у окна, откуда открывался вид на ночной Кватор — россыпь редких огоньков в руинах, освещённых холодной луной. Он пил. Медленно, сосредоточенно, словно выполнял важный ритуал. Вино было кислым, с привкусом дёгтя — бочка, видимо, долго пролежала в подвалах. Но Тырлю было всё равно. Он смотрел на луну и вспоминал тот день, два года назад, когда он впервые увидел Светлану — женщину с глазами, полными ледяного огня, которая поклялась вернуть трон предков. Тогда он ещё думал, что сможет направлять её, сделает из неё настоящую правительницу. Теперь он понимал: она сама выбрала свой путь.

Дверь скрипнула. Вошла Ольга. Её посох тихо стучал по плитам, и каждый удар отдавался в голове Тырля пульсирующей болью. Она села напротив, не спрашивая разрешения. Её лицо в дрожащем свете свечей казалось вырезанным из старой слоновой кости — ни кровинки, ни эмоций, лишь глаза жили своим умным, всевидящим блеском.

— Шумит? — спросила она, кивая на почти пустой кувшин.

— В голове? Да. — Тырль провёл ладонью по голове, убирая с лица длинную рыжую прядь. — Кровь стынет, чародейка. Нужно разогреть её, иначе окоченеешь раньше, чем доживёшь до утра. 

Ольга взяла его кубок, понюхала, поморщилась и отставила.

— Ты думаешь о том же, о чём и я, — сказала она. — О госте, который так и не допил своё вино. Об Айденусе.

— Об Айденусе? — Тырль усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Нет, я думаю о том, что его тело сейчас, должно быть, кормит астральных тварей в топи. Но ты права, я думаю о нём.

— Она не говорила мне, — произнесла Ольга тихо, почти шёпотом. — Ни единого слова. До последней минуты я была уверена, что эта свадьба — наш шанс. Союз с Финистом, благословение дивов, примирение с магами... Мы столько всего для этого сделали. А она...

Тырль поднял на неё глаза. В них плескалась усталость, смешанная с горьким пониманием.

— А она взяла и «перерезала глотку» главному магу прямо за свадебным столом. Не спросив ни тебя, ни меня. Не подумав о последствиях. Я видел её лицо в тот миг. Она смотрела на падающее тело Айденуса так, словно раздавила таракана, выползшего из-за плинтуса. Ни торжества, ни ненависти, ни даже облегчения. Пустота, Ольга. Абсолютная, ледяная пустота. И когда она отдала приказ «убить всех», в её глазах не дрогнул ни один мускул.

— Я решила, что это ты, — Ольга позволила себе лёгкую усмешку, но в ней не было веселья. — Ты любишь длинные партии, гоблин. Ты мог убедить её, что Айденус — символ, и падение символа в нужный момент посеет панику в стане врага. Ты мог.

— Я люблю выигрывать, — огрызнулся Тырль. — Но не такой ценой. Я строил планы, Ольга. Я выстраивал комбинации, которые должны были перетянуть на нашу сторону колеблющихся. Шантаж, подкуп, брачные союзы, обещания земель. А она... она просто перерезала горло главе Конклава, не дав ему даже слова сказать в свою защиту. На что она рассчитывает? Что маги теперь разбегутся в страхе? Они придут с войной, Ольга. И всё, что мы строили, рухнет. 

Повисла долгая пауза. Где-то внизу, во дворе, каркнул ворон — чёрные птицы уже слетались на запах крови, усаживались на зубцы стен, ожидая поживы. 

— Если не ты и не я, — Ольга произнесла это медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, — то кто? Джулия? Она безумна, это любой видит, но у неё нет такой власти над матерью. Светлана слушает её не больше, чем лающую собаку. Антон? Он скорее позволил бы зарезать себя, чем одобрил бы убийство без суда.

— Значит, сама, — кивнул Тырль. — Она решила это сама. В одиночестве. Без советчиков.

Ольга нахмурилась:

— Но почему? Зачем ей это? Айденус был нашим врагом, да, но он был врагом предсказуемым. Мы знали его слабости, его гордыню, его стариковскую сентиментальность. С ним можно было торговаться. А кто придёт на его место? Скракан? Он стар, опытен, но он всегда был осторожен, не лезет в драку. Моя мать... — Ольга запнулась, — она не станет мстить. Она сама отправила меня сюда, чтобы помочь Светлане. Но Совет — это не только маги. Там есть Жуга Исаев со своим сыскным приказом. Есть Воисвет Железный и его витязи. Есть Марианна ди Ардер, у которой на всё своё мнение. И есть ученики Айденуса — десятки магов, для которых он был учителем, наставником. Они захотят крови.

— И они её получат, если узнают, что случилось на самом деле, — мрачно заметил Тырль.

— Они уже узнают, — Ольга понизила голос. — Рада и Марианна видели всё. Они успели уйти. Сейчас они, наверное, уже в Загорье. И они расскажут. Всё расскажут.

— Значит, у нас нет времени, — Тырль сжал кубок так, что костяшки побелели. — Избор Иверский остался здесь, его схватили, но Рада и Марианна на свободе. Через несколько дней в Новограде будут знать, что Светлана убила Айденуса.

— Несколько дней, — эхом отозвалась Ольга. — Может быть, неделя. Если повезёт.

— И что потом? Жуга поднимет своих псов, Воисвет соберёт витязей, ученики Айденуса начнут метать молнии. Скракан со Смеяной попытаются их удержать, но надолго ли их хватит?

— Надолго ли? — Ольга горько усмехнулась. — Скракан мудр, но мудрость не останавливает толпу, жаждущую крови. А моя мать... она сделает всё, чтобы избежать войны, но если Жуга ударит первым, ей придётся выбирать сторону.

— И что ты предлагаешь? — спросил Тырль. — Бежать? Прятаться? Уговаривать Светлану извиниться?

— Уговаривать бесполезно. Ты сам видел её лицо. Она не раскается. Она считает, что поступила правильно. — Ольга помолчала. — Я останусь. Если я уйду, кто расскажет Смеяне правду? Кто скажет, что здесь на самом деле происходит? Она должна знать. А узнает — только от меня. 

— А я останусь. — Тырль допил вино. — Во-первых, мне интересно, чем это кончится. А во-вторых, гоблинам в других местах не слишком рады. 

— Ты думаешь, всё закончится плохо?

— Я думаю, что война неизбежна. Вопрос только в том, когда она начнётся и сколько жизней унесёт. — Тырль допил вино и со стуком поставил кубок. — Но пока есть время, попробую поговорить с Антоном. Может, он сумеет её образумить. Рада на него хорошо влияет. В них ещё есть что-то человеческое.

— Удачи, гоблин. — Ольга поднялась. — Она тебе понадобится.

Она вышла, и её шаги затихли в коридоре. Тырль остался один. Он подошёл к окну, распахнул створку. Холодный ветер ворвался внутрь, задул последнюю свечу. В темноте он смотрел на луну и на чёрные тени воронов, кружащих над замком. Вести уже разошлись. Рада и Марианна в Загорье — теперь там всё узнают. А здесь, в Шлегерлогте, Светлана, наверное, уже спала спокойным сном победительницы.

Тырль тяжело вздохнул и направился к двери. Нужно было связаться с Антоном, пока не поздно.

Глубоко под Шлегерлогтом, там, куда не доходили даже звуки ветра, царила вечная ночь. Воздух в этих казематах был тяжёлым, горячим и пах серой — древние геологические слои, пробитые астральной энергией, источали жар, словно недра самого аллода дышали в унисон с пробуждающейся силой.

Джулия спускалась по винтовой лестнице уже около часа. Факел в её руке отбрасывал пляшущие тени, и ей то и дело чудилось, что за ней кто-то следит из глубины чёрных провалов, ведущих в неизвестность. С каждым шагом камень стен менялся: гладкие блоки первых ярусов сменялись грубой кладкой времён первых Валиров, а затем и вовсе диким, необработанным камнем, испещрённым рунами, которые никто не мог прочесть уже тысячу лет.

Наконец лестница кончилась. Она стояла на пороге круглого зала, вырубленного прямо в скальной породе. Пол здесь был выложен мозаикой — огромный змей, кусающий себя за хвост, символ вечности и замкнутого цикла. Тысячи мелких разноцветных камней складывались в чешую, и в свете факела казалось, что змей медленно шевелится.

В центре зала, на каменном возвышении, покоились яйца. Пять штук. Каждое размером с человеческую голову, покрытое твёрдой, как панцирь, чешуёй, переливающейся в темноте багровыми и золотыми искрами. Они были тёплыми на ощупь, и Джулия чувствовала, как внутри них пульсирует жизнь — медленно, словно в глубокой спячке, но неотвратимо.

Она опустилась на колени прямо на холодный камень, не обращая внимания на боль. Факел она воткнула в специальное кольцо в стене. Света стало больше, и теперь она могла разглядеть детали.

На стенах зала, между грубо вырубленных ниш, висели гобелены. Древние, выцветшие, с вышивкой, которая местами истлела до дыр. На одном из них, самом большом, была изображена женщина. Она стояла на вершине замковой башни, раскинув руки, а у её ног клубились змеи и василиски. Лицо женщины было прекрасным и безжалостным. Внизу, ветхими рунами, было вышито имя: «Алёна Валирская».

Джулия смотрела на гобелен долго, изучая каждую чёрточку вышитого лица. Она знала эту историю из старых летописей — Алёнушка, дочь князя Добрыни и княгини Лебеди, та, что освободила тёмную эльфийку Лиру и навлекла проклятие на род. Её брат Иван стал прародителем той ветви, от которой пошла и сама Джулия. Их связывало очень далекое родство, отделенное тысячами лет, но всё-таки кровь Валиров текла в них обоих. 

— Ты хотела править, — прошептала Джулия, и голос её эхом разнёсся под сводами. — Ты была так близко. У тебя была сила, были василиски, была магия. А ты струсила в последний миг. Шагнула в волшебное зеркало и сгинула в Зазеркалье, оставив лишь стыд, разрушенный замок и эти... эти безделушки. — Она кивнула на яйца. — А ведь ты могла заставить весь мир рыдать у своих ног. Весь! А ты предпочла сбежать в пустоту.

В углу зала что-то зашевелилось. Джулия резко обернулась, но там была лишь груда старых костей — останки какого-то зверя, принесённого в жертву много веков назад. Или человека.

Она встала, подошла к яйцам и положила ладонь на самое крупное. Оно дрогнуло, и по чешуе пробежала волна тепла. Джулия зажмурилась, пытаясь почувствовать то, что чувствовали её предки. Ток крови, связь с древней силой.

В памяти всплыли обрывки рассказов, которые передавались в роду. Говорили, что последняя серьёзная попытка возродить василисков произошла при Лазаре Валирском, её прапрадеде. Это случилось незадолго до Ночи Астральных Портов, может, лет за сто до неё. Родственники Лазаря тогда нашли не одно яйцо, а целую кладку. Они привезли их в Шлегерлогт, заперлись в этих самых подземельях и пытались вывести новое поколение. Но что-то пошло не так — то ли силы не хватило, то ли время не пришло. Яйца так и остались лежать здесь, в забвении, пока их не нашли снова, уже после того, как астральные бури всколыхнули старые гнёзда.

— Вы были так близко, — прошептала Джулия, гладя яйцо. — Ещё немного — и вы бы стали повелителями мира. Но вы не успели. А я успею.

Она достала из-за пояса небольшой нож и, не колеблясь, полоснула по ладони. Кровь закапала на чешую, впитываясь в неё, словно в губку. Яйцо засветилось ярче, и Джулия почувствовала, как внутри неё самой что-то откликается. Дикая, первобытная радость.

— Пейте, — шептала она. — Пейте мою кровь. Кровь Валиров. Кровь тех, кто имел право владеть вами. Вы будете моими детьми. Моей стражей. Моими палачами. Мы вместе сожжём этот мир и построим новый. Где не будет места слабым, сомневающимся, предателям.

В глубине зала, из темноты, донёсся тихий шипящий звук. Джулия вскинула голову. Там, в самом углу, где мрак был абсолютным, ей почудилось, что шевельнулась чья-то огромная тень. Но когда она поднесла факел, там никого не было. Только стена, покрытая чёрной плесенью.

— Скоро, — пообещала она кому-то невидимому. — Скоро и вы увидите свет.

Она ещё долго сидела в темноте, гладя яйца и разговаривая с ними, пока факел не догорел и не погас. Тогда она осталась в полной тьме, но её это не пугало. Она чувствовала себя дома. Впервые в жизни — по-настоящему дома.

В деревне Коровино утро началось с петухов. Но сегодня их крик звучал как-то тревожно, с надрывом, словно птицы тоже чуяли неладное. Солнце поднималось медленно, и его первые лучи с трудом пробивались сквозь плотную пелену тумана, стоявшего над лугами.

Гвидон, староста, уже не спал. Он сидел на завалинке своей избы, закутавшись в тулуп, и пил горячий взвар из глиняной кружки. Седина в его бороде и густых бровях казалась особенно заметной в утреннем свете. Ему было под семьдесят, но спина оставалась прямой, а руки — крепкими. Сорок лет он управлял этим хозяйством, пережил и неурожаи, и мор, и набеги разбойников. Но то, что начало твориться в последние недели, не лезло ни в какие ворота.

Взвар обжигал горло, разнося тепло по телу. Гвидон думал о Финисте. О том, что князь уже много дней в плену, и никто не знает, жив ли он вообще. О Раде, которая мечется где-то между Заставой и Кватором, пытаясь собрать союзников. О Валирах, которые засели в старом замке и, судя по слухам, устроили там бойню прямо на свадьбе.

— Доиграются, — буркнул он себе под нос. — Все доиграются.

В этот момент со стороны околицы донёсся топот. Кто-то бежал, спотыкаясь, и кричал так, что у Гвидона сердце ушло в пятки. Он вскочил, выронив кружку.

Из тумана вынырнул пастушонок Витька — парнишка лет тринадцати, босой, в одной рубахе, перемазанный грязью и, кажется, кровью. Лицо его было белым, как мел.

— Дядька Гвидон! Беда! — заорал он ещё издали.

Гвидон схватил его за плечи, когда тот подбежал.

— Тише, оглашенный! Что стряслось? Медведь опять ульи разворотил? Волки овец подрали?

— Хуже! — Витька пытался отдышаться, слова вылетали с хрипом. — На выселках... у старого погоста... опять эти... ходячие!

У Гвидона внутри всё похолодело. Он осенил себя знаком Тенсеса.

— Врёшь небось?

— Чтоб мне провалиться! — Витька истово закивал. — Я, это, пошёл коров искать, они в туман ушли. А там, у погоста, они стоят. Трое. Глазами светятся, на меня глядят. Я бежать, а они не гонятся, только смотрят. Стра-а-ашно!

— Так, — Гвидон уже взял себя в руки. — Дуй по дворам. Зови мужиков с топорами, бабы пусть в избе сидят. И Лавра-кузнеца ко мне, быстро!

Витька умчался, а Гвидон зашёл в избу, натянул валенки, накинул тяжёлый полушубок и взял из-за печи свой старый меч — ещё дедовский, с лезвием, которое помнило не одну сечу.

К тому времени, когда он вышел, у его крыльца уже собралась толпа. Человек двадцать мужиков, кто с топорами, кто с вилами, кто с охотничьими рогатинами. Бабы жались у заборов, прижимая к себе детей. Лавр-кузнец, здоровенный детинушка, стоял впереди, сжимая в руках молот. Руки у него были в кузнечных мозолях, сам широченный в плечах — такой мог подковывать лошадь одной левой. 

— Гвидон, что за напасть? — спросил он. — Опять нежить?

— Похоже на то, — Гвидон окинул взглядом свою «дружину». — Пойдём, посмотрим. Бабы, никому за околицу не соваться! Детей в избы! Лавр, со мной. И ещё человек пять, самых крепких.

Они двинулись к выселкам — нескольким покосившимся избам на краю деревни, где жили бедняки. Туман клубился над землёй, скрывая тропинки. Шли молча, только дыхание вырывалось белыми облачками да хрустел под ногами иней.

Первым их увидел Лавр. Он вдруг замер, подняв руку, и указал молотом вперёд.

— Вон они.

На опушке леса, там, где земля была сырой и болотистой, стояли трое. Они не двигались, просто стояли, глядя в сторону деревни пустыми глазницами, в которых горел тот самый болотный свет, о котором говорил Витька. Одежда истлела, кожа висела лохмотьями, обнажая почерневшие кости.

— Это ж Кузьма-плотник, — ахнул кто-то сзади. — Который намедни утонул в болоте. И Петрович, пасечник, что от лихорадки сгорел. А вон тот... с Заставы, из-за реки. Месяц назад преставился.

Мертвяки стояли неподвижно, не делая попыток приблизиться. Но от них веяло таким холодом, что у Гвидона зуб на зуб не попадал, хотя он был в тёплом тулупе.

— Это неспроста, — прошептал Лавр. — Кто-то их поднял. Силой чёрной.

— Знаю, — Гвидон кивнул. — Лавр, беги к часовне, зови отца Валерия. Пусть берёт святую воду, кадило, всё, что надо. И пошли кого-нибудь в лес, к друидам. Они ближе всех. Скажи, что мёртвые встали, что земля стонет.

Лавр кивнул и бросился назад, в деревню. Остальные мужики стояли, вцепившись в оружие, готовые в любой момент броситься в бой или бежать.

— Стоять, — тихо, но твёрдо сказал Гвидон. — Не двигаться. Они пока не нападают. Значит, чего-то ждут.

— Чего? — спросил кто-то.

— А кто ж их знает. Может, ночи. Может, сигнала. Может, просто сил набираются.

Гвидон смотрел на мертвяков и думал о том, что всё, во что он верил — крепкий деревенский уклад, надёжные стены, верные соседи, — рушится на глазах. Слишком много смертей в последнее время. Слишком много крови пролито. И земля, древняя земля Загорья, больше не принимает своих мертвецов. Она выталкивает их обратно, полных злобы и голода.

— Вернутся Валиры, — прошептал он. — Уже вернулись. И вместе с ними вернулось всё, что должно было спать вечно.

Он тяжело вздохнул и перекрестился ещё раз. Впереди был долгий день, и Гвидон знал, что этот день может стать для Коровино последним.

Зал Совета располагался на верхнем ярусе башни Айденуса, откуда открывался вид на весь Новоград — белокаменные стены, черепичные крыши, шпили храмов и дымок над пекарнями. Но сейчас никто не смотрел в окна. Четверо сидели за длинным дубовым столом, покрытым картами Кватоха, на которых красными флажками были отмечены позиции войск и возможные фронты.

Скракан занял место во главе стола — то самое, где ещё недавно восседал Айденус. Он чувствовал себя неуютно, словно надел чужой, плохо сидящий камзол. Но голос его звучал твёрдо.

— Я понимаю ваш гнев, — начал он, обводя взглядом присутствующих. — Айденус был моим учеником. Я знал его дольше, чем кто-либо из здесь сидящих. Он был упрям, горд, но он был одним из нас. И его смерть — это вызов. Однако тот, кто бросается в драку, не глядя по сторонам, часто погибает от удара в спину.

Смеяна сидела напротив. Молодая, прекрасная, с глазами, в которых, казалось, горел магический огонь. Её платье из белого шёлка резко контрастировало с мрачной обстановкой зала. Она барабанила пальцами по столу, но, в отличие от прошлого раза, не спешила высказываться. Она ждала, что скажет Скракан.

— Ты предлагаешь отсиживаться? — Жуга Исаев, глава сыскного приказа, усмехнулся одними уголками губ. Человек с лицом, не выражающим ничего, кроме холодного расчёта, он больше походил на статую, чем на живого. — Пока эта баба в Кваторе режет наших людей? Империя внимательно смотрит за происходящим, их агенты рыщут по всему Кватоху. Если мы не покажем силу сейчас, они решат, что мы слабы.

— Покажем силу? — Скракан покачал головой. — И кого мы пошлём? Витязей, которые вчера ещё клялись в верности Айденусу, а сегодня уже торгуются со Светланой, выясняя, кто больше заплатит? У меня есть донесения: треть гарнизона в приграничных крепостях готова переметнуться, если Валиры пообещают им земли.

— Ты уверен? — подал голос Воисвет Железный, верховный витязь. Всё ещё крепкий, он сидел прямо, как стрела. Его голос звучал звонко и твёрдо. — Мои люди докладывали другое. Говорят, гарнизоны ждут приказа. Если мы отдадим его...

— Твои люди видят то, что хотят видеть, — оборвал Жуга. — А мои видят то, что есть. И промедление только усугубит дело. Воскресшие дворяне, которых Иркалла вернула к жизни, уже начали стекаться к Кватору. Их тысячи, Воисвет. Тысячи! И у каждого — претензии на земли, на титулы, на власть. С каждым днём армия Светланы становится сильнее. Если мы не ударим сейчас, потом будет поздно. 

Смеяна подняла руку, останавливая его.

— Жуга, я понимаю твой гнев. Но моя дочь Ольга сейчас в Кваторе, рядом со Светланой. Она пишет мне, что та не всегда была такой. Что-то с ней случилось в последнее время — может тому причиной власть, одиночество, а может быть, и чьё-то дурное влияние. Но пока Ольга там, у нас есть свои глаза и уши. Есть надежда, что Светлана одумается или хотя бы не перейдёт черту окончательно. Если мы ударим сейчас, Ольга погибнет. И Светлана, загнанная в угол, станет только хуже.

— Ты защищаешь убийцу, потому что там твоя дочь? — Жуга прищурился.

— Я защищаю возможность мира, — спокойно ответила Смеяна. — Айденус мёртв, его не вернуть. Но если мы начнём войну, погибнут тысячи. И неизвестно ещё, на чью сторону встанут воскресшие дворяне — они пока только стекаются в Кватор, но ещё не все из них присягнули Валирам. Они всё ещё думают. Всё висит на волоске. Зачем нам рубить этот волос самим?

Марианна ди Ардер, глава Церкви на Кватохе, до этого молчавшая, перебирала чётки. Её лицо, обрамлённое белым платом, было бледным, но спокойным.

— Смеяна права. Месть не должна ослеплять нас. Надо попытаться поговорить. Я готова выступить посредником. Если Светлана согласится на переговоры, у нас будет шанс избежать большой крови.

— А если она откажется? — спросил Воисвет.

— Тогда мы будем знать, что она выбрала войну, — ответил Скракан. — И тогда, Воисвет, твои витязи получат приказ. Но сначала — разведка, дипломатия, время. Мы должны быть уверены, что, когда ударим, удар будет смертельным.

Жуга скрестил руки на груди.

— Долгие разговоры. Пока мы тут рассуждаем, она укрепляется. Но если Скракан и Смеяна так уверены, что дипломатия сработает... пусть. Только я своих людей не распускаю.

— Никто и не просит, — кивнул Скракан. — Следи, вынюхивай, докладывай. Но без моего приказа — ни шагу.

Совет закончился. Решили не начинать войну, а наблюдать, собирать сведения и отправить Марианну для переговоров.

Жуга Исаев вышел последним. В коридоре его ждали двое в чёрном. Он кивнул им, и они бесшумно двинулись за ним.

— Готовьте людей, — тихо сказал он. — Сегодня ночью выступаем.

Один из них осмелился спросить:

— Господин, но Совет постановил...

— Совет постановил ждать, — перебил Жуга. — А я не могу ждать. Скракан мой друг, но он ошибается. Если мы не ответим сейчас, эта баба укрепится так, что потом её не сдвинешь. Мы ударим первыми. Это единственный способ защитить Новоград. И пусть потом Скракан меня судит — если я останусь жив.

Офицер кивнул, хотя в глазах его читалось сомнение.